Раннее заселение
В ночных перелётах есть одна вещь, которая примиряет меня почти со всеми неудобствами путешествий. Это мечта о гостиничной кровати.
При моём росте в метр девяносто уснуть в экономклассе — занятие безнадёжное. Где-то после третьего часа полёта я начинаю представлять, как войду в номер, сброшу одежду, постою под горячим душем и наконец растянусь на огромной белой постели.
Один. В полной тишине.
Но между мной и этой маленькой победой над обстоятельствами всегда стоит полоса препятствий: посадка, бесконечное руление, паспортный контроль, багаж, таможенники со своими неожиданными вопросами.
И вот наконец такси остановилось у гостиницы.
Я люблю такие отели. Не стеклянные башни и не крошечные семейные пансионы. Семь-восемь этажей, спокойный фасад, небольшой холл. В таких местах мне всегда как-то по себе.
За стеклянными дверями пахло чистотой. Чем-то средним между свежевымытым полом и дорогим стиральным порошком.
В холле было тихо. Пять утра — время, когда даже кондиционеры, кажется, работают вполголоса.
За стойкой сидела девушка, склонившись над телефоном. Моего появления она не заметила.
Я направился к ней, но за несколько шагов до стойки вспомнил одну свою неприятную особенность: когда я сильно устаю, лицо у меня становится таким, будто весь мир задолжал мне денег.
Выпрямился. Расправил плечи. Улыбнулся.
— Доброе утро!
Получилось громче, чем я собирался.
Девушка подняла голову.
Волосы убраны назад так туго и гладко, будто их не столько причесали, сколько спрятали. Небольшой нос. Светлые глаза — сонные и, кажется, слегка удивлённые моей бодростью. На указательном пальце пластырь телесного цвета.
— Доброе утро, — ответила она и поднялась. — Ваш паспорт, пожалуйста.
И снова мельком взглянула в телефон.
Я протянул документ и, чтобы заполнить паузу, сказал:
— Как хорошо, что мне хватило опыта забронировать ночь прилёта. Иначе пришлось бы сейчас сидеть здесь на диванчике, вместе с вами в телефонах.
И тут же пожалел.
Зачем я вообще упомянул её телефон? Прозвучало как замечание. Как упрёк. Как будто я пришёл с проверкой, а не с рюкзаком.
Но уголки её губ едва заметно приподнялись.
Она быстро что-то печатала, не присаживаясь, слегка наклонившись над стойкой. Ворот блузки отошёл, и я увидел край кружева. Яркого. Совсем не гостиничного цвета.
Это заняло секунду. Может, две.
Организм, который всю ночь мечтал только о подушке, вдруг вспомнил, что у него есть и другие интересы. По телу прошла горячая волна; джинсы неожиданно стали теснее. Я чуть повернулся боком к стойке, словно это могло что-нибудь скрыть.
Она ведь понимает, что его видно?
И тут мой язык, не посоветовавшись с мозгом, произнёс:
— Как же здорово, когда бельё подобрано со вкусом.
Она выпрямилась.
Я бы с удовольствием отмотал последние пять секунд своей жизни.
Девушка на мгновение опустила глаза и протянула мне лист.
— Подпишите, пожалуйста. Вот здесь. И здесь.
Я взял ручку и старательно выводил подпись, как школьник на диктанте. И думал, что сейчас она вызовет охрану. Или, что хуже, станет просто вежливой. Безупречной и ледяной.
— Вообще, — вдруг сказала она, не поднимая глаз от бумаг, — всё, что сделано с любовью, получается лучше, чем механически.
Я поднял голову. Она тоже посмотрела на меня.
Секунду или две мы разглядывали друг друга, и я никак не мог понять, о чём она. О белье? О работе? Обо мне?
— И даже дети? — спросил я с самой невинной улыбкой, на какую был способен.
Она закончила программировать карту, вложила её в конверт и протянула мне двумя пальцами. Теми, что без пластыря.
Теперь она улыбалась совершенно иначе.
— Дети — в первую очередь. Только по любви.
Я взял конверт.
И заметил, что дышу как-то неровно. Лицо горело. Сердце стучало чаще, чем положено человеку, который просто получает ключ от номера.
Я списал это на неё. На кружево, на улыбку, на «только по любви».
Ещё пять минут назад мне казалось, что нет на свете ничего желаннее гостиничной постели.
Теперь я хотел и постель, и её. И, если честно, не видел, почему одно должно мешать другому.
Рюкзак тем временем напоминал о себе. Каждый раз я покупаю небольшой, аккуратный, непременно деловой рюкзак. И каждый раз набиваю его так, что он превращается в снаряжение для двухнедельного похода по горам. Лямки резали плечи сквозь футболку.
Оставалось дойти до лифта.
— Ой, простите…
Я остановился.
Только не это.
Последние силы, потраченные на изображение приветливого путешественника, закончились примерно секунду назад. Кажется, она это поняла.
— Ваш номер будет готов буквально через двадцать минут, Глеб. Его ещё убирают.
Она произнесла моё имя.
Удивительно, как приятно услышать собственное имя от человека, которого видишь впервые в жизни. Даже если он прочитал его в твоём паспорте пару минут назад.
— Давайте я пока сделаю вам кофе? Какой предпочитаете?
Можно было просто сказать «американо».
Но мой внутренний бредогенератор уже набрал обороты.
— Если девушка приготовит американо с любовью и составит компанию, я готов ждать номер хоть до вечера.
Она чуть приподняла брови.
— Хорошо. Одну минутку.
И скрылась за служебной дверью. Только тут я заметил, что под строгой юбкой на ней гостиничные тапочки. Белые, махровые, с вышитым логотипом.
Именно эти тапочки добили меня окончательно.
Молодец, Глеб. Очень тонко. Особенно про любовь. Ты здесь меньше десяти минут и уже второй раз сворачиваешь на эту тему.
Я опустился на диван. Тело немедленно сообщило, что диван — это почти кровать и что, в принципе, можно прямо здесь.
Через несколько минут она вернулась.
На подносе стояли две чашки.
Две.
Я старательно сделал вид, что это совершенно естественное развитие событий. Хотя внутри уже праздновал маленькую победу. Как мальчишка, которому в магазине купили не одну машинку, а две.
— Вы по делам или путешествуете? — спросила она, устраиваясь в кресле напротив.
Я ответил что-то о работе. На самом деле хотелось вернуться к нашей странной беседе про любовь, но я не мог придумать, как сделать это без очередной глупости.
— А почему выбрали именно наш отель?
Вопрос был из тех, которым учат на тренингах. Но я решил им воспользоваться.
— Потому что мне нравятся вещи, сделанные с любовью. Ваш отель небольшой, новый. Такие места часто появляются, когда кто-то осуществляет собственную мечту.
Подумал и добавил:
— Ну и рейтинг на Booking хороший.
Она рассмеялась.
— Вы почти угадали. Наш владелец очень долго занимался этим проектом. Представляете, он лично выбирал матрасы. И постельное бельё. А в каждом номере у нас три вида подушек!
— Вы сами пробовали на них спать?
— Конечно. Мы все тестировали номера. И знаете, какая теперь у меня проблема?
— Какая?
— Я больше не могу нормально спать дома. — Она покачала головой. — После наших матрасов всё кажется ужасно неудобным.
Я представил её в одном из номеров. На белых простынях. С этим пластырем на пальце. И тапочки, сброшенные у кровати.
И тут же одёрнул себя.
Глеб, человеку просто не нравится её матрас.
Но язык снова оказался быстрее здравого смысла.
— Ну что ж… — начал я и замолчал.
Она вопросительно посмотрела на меня.
— Сейчас будет очень глупая шутка, — предупредил я.
— Я слушаю.
— Я готов уступить вам свою кровать. Но только вместе с собой.
Секунду она смотрела на меня совершенно серьёзно. Я уже приготовился окончательно похоронить свою репутацию приличного гостя.
Но она рассмеялась.
— Тогда придётся вызвать сменщицу с выходного!
— И что вы ей скажете?
— Даже не знаю. Представляю её лицо, когда я позвоню в пять утра!
Она сказала это так легко, что я растерялся. Я перестал понимать, где в нашем разговоре заканчивается шутка и где начинается что-то другое.
На стойке зазвонил телефон. Она поднялась из кресла и пошла к нему.
Только теперь я увидел, как тёмная облегающая юбка подчёркивает плавный изгиб её бёдер и округлость ягодиц. Я проводил её взглядом дольше, чем следовало. И на мгновение совершенно забыл, что ещё недавно мечтал уснуть прямо на диване.
Она ответила, коротко сказала «спасибо» и повернулась ко мне.
— Ваш номер готов. Пятьсот восьмой.
Она проводила меня до лифта. Два шага в махровых тапочках по мраморному полу.
— Если матрас покажется неудобным, — сказала она, когда двери уже начали закрываться, — звоните на ресепшн. Девятка. Я здесь до восьми.
Двери закрылись раньше, чем я успел что-нибудь ответить.
Номер был ровно таким, каким я представлял его на третьем часу полёта.
Большая кровать. Белое бельё, натянутое так туго, что жалко было ложиться. Три подушки разной высоты. Тяжёлые шторы.
Я сбросил рюкзак прямо у двери. Плечи сказали спасибо.
Постоял под душем. Не под горячим, как мечтал всю ночь, а под прохладным: горячий сейчас был бы лишним.
Лицо всё ещё горело. Сердце билось так, будто я не на лифте поднялся, а бегом на пятый этаж.
На прикроватной тумбочке стоял телефон. Обычный гостиничный аппарат с маленькой наклейкой: «Ресепшн — 9».
До восьми.
Я посмотрел на часы. 5:47.
Два часа тринадцать минут.
И откинулся на кровать.
Матрас принял меня так, будто ждал всю ночь. Спина, плечи, затёкшая шея — всё отпустило разом. Я чувствовал, как мышцы одна за другой сдаются.
И в эту секунду понял: мне больше ничего не нужно. Совсем ничего. Ни кофе, ни разговоров, ни кружева. Только вот это. Тишина. Белое. Один.
Вот же оно. То, о чём я мечтал всю ночь.
Я закрыл глаза.
Прошло, наверное, секунды три.
А потом я представил, как двери лифта открываются ещё раз. Только теперь мы выходим вдвоём. Она идёт впереди в своих смешных тапочках, а я смотрю, как из туго собранных волос выбилась одна прядь. Карта щёлкает в замке. Она входит первой и, не оборачиваясь, говорит что-нибудь про матрасы.
А дальше в моём воображении мы уже лежим на этой огромной кровати. Совсем без одежды, под белой простынёй. Она спиной ко мне, я обнимаю её за талию, прижимаюсь к тёплой спине. И мы засыпаем. Вот так просто. Словно знали друг друга много лет и нам совершенно не нужно никуда торопиться.
Я открыл глаза.
Телефон стоял на тумбочке. До него было сантиметров сорок.
Нет. Ты хотел спать. Ты всю ночь хотел спать. Вот кровать, вот подушки, целых три. Спи.
Я повернулся на бок. Взял высокую подушку. Отложил. Взял среднюю.
Девятка.
До восьми.
А что я ей скажу? «Матрас неудобный»? Она сама тестировала эти матрасы. Она знает, что они удобные.
В этом и была шутка.
Или не шутка.
Я посмотрел на телефон.
Сорок сантиметров.
Смешное расстояние. Даже вставать не нужно.
Я мысленно протянул к нему руку.
Настоящая осталась лежать на подушке.
Полежу ещё минутку, — решил я.
Последнее, что помню, — пластырь телесного цвета на её пальце.
Я так и не спросил, где она порезалась.
А потом стало белое и тихое.
Один.
В полной тишине.