Катя (Сансара)
Часть первая
Кате всегда требовалось несколько лишних минут, чтобы проснуться.
В детстве она могла подолгу лежать под одеялом, слушая, как на кухне разговаривают взрослые. Привычка пережила и замужество, и развод. Только три года назад, после переезда, когда они с Тимуром остались вдвоём, пришлось научиться открывать глаза по будильнику. Иначе Тимур опоздает — сначала в садик, а теперь уже в школу, — сотрудницы начнут писать с утра пораньше, а половина дня уйдёт на то, чтобы догнать собственное расписание.
Но утро она всё равно любила.
Ночью Катя совершенно не выносила на себе одежды: даже тонкая майка мешала уснуть. Зато утром, прежде чем позвать сына, непременно натягивала мягкие домашние брюки.
— Тимууур! — протянула она достаточно громко, чтобы он услышал через стену, но так ласково, словно звала маленького котёнка. — Иди ко мне!
За дверью зашлёпали босые ноги. Тимур пришёл с помятым лицом, забрался под одеяло и молча уткнулся носом ей в плечо.
Так у них повелось. Минут пять, иногда десять они просто лежали вместе. Катя гладила его по волосам, а потом начинались завтрак, форма, поиски второго носка и неизбежное:
— Мам, ну ещё чуть-чуть.
Она старалась не торопить эти минуты. Особенно теперь, когда Тимур пошёл в первый класс и всё чаще показывал, что он уже большой.
К половине девятого Катя успевала отвезти сына, ответить на первые рабочие сообщения и решить, в какую из двух своих точек ехать сегодня. «Салоны красоты» звучало, пожалуй, слишком громко: два небольших помещения, по мастерице в каждом, запись, расходники, аренда. Ещё квартира в большом городе, которую она сдавала, и мелкая торговля косметичками и китайскими безделушками для клиенток. Из этих мелочей каким-то образом складывался доход, которого хватало.
Мастериц Катя могла отругать за вольности с расписанием, но всерьёз сердиться не получалось. Именно им она доверяла Тимура, когда уезжала: девочки ночевали у них, собирали его в школу и знали, где лежат любимые хлопья.
И трижды в неделю — спортзал. На него Катя выделяла время так же решительно, как на работу. За три года фигура изменилась, и тренер не уставала её хвалить.
К своей внешности Катя относилась спокойно. Знала, в каком полуповороте лицо на фотографии выходит особенно красивым, умела незаметным макияжем подчеркнуть глаза. Маленькую грудь никогда не считала недостатком — скорее удобством: можно носить платья и топы без бюстгальтера и чувствовать ткань прямо кожей. Когда удачный наряд особенно подчёркивал фигуру, Катя подмигивала себе в зеркале и вспоминала про свои «антенны связи с мужчинами». Эта глупая личная шутка неизменно её смешила.
Вот только кожа лица иногда подводила. В двадцать девять у неё всё ещё появлялись прыщи, будто подростковый возраст время от времени заглядывал проверить, как она тут без него. Тогда у зеркала приходилось задерживаться дольше.
После развода Катя словно заново с собой познакомилась. Стала замечать мужские взгляды, по-другому выбирать одежду и неожиданно обнаружила, что быть женщиной ей нравится гораздо больше, чем казалось в замужестве.
Только иногда, вечером, когда Тимур засыпал, а в квартире становилось слишком тихо, она ловила себя на том, что прислушивается к лифту. Не к гостю. Не к кому-то на выходные. К человеку, который вернулся бы домой — к ним с Тимуром. С которым можно строить планы, поехать втроём на море, а однажды, может быть, родить ещё ребёнка.
Долго Катя об этом не думала. Обычно находились дела.
* * *
На Кипре всё началось с ветра.
Он дул всю неделю, пока они отдыхали с подругой. Поднимал песок, срывал полотенца с шезлонгов и делал бессмысленными попытки уложить волосы. Каждый вечер они надеялись, что завтра наконец будет тихо. Но и на седьмой день погода не изменилась, а самолёт домой был уже следующим утром.
— Значит, фотографируемся сегодня, — решила подруга.
К закату они нарядились так, будто собрались не к морю, а на праздник. Катя выбрала лёгкий жёлтый сарафан, подруга — красное платье в тонкую полоску. До каменного выступа над небольшой лагуной было минут пятнадцать пешком.
Место оказалось именно таким, как они рассчитывали: море, тёмные камни, пена у берега и огни кафе, которые один за другим загорались за спиной. Не хватало только одного — чтобы ветер хотя бы на пять минут перестал трепать платья.
— Подожди, волосы!
— Теперь нормально?
— Нет, руку убери. И моря почти не видно.
— Катя, стой! Сейчас большая волна будет!
Они менялись телефонами, приседали, поворачивались к свету и безуспешно пытались сделать снимок, который оправдал бы сорок минут усилий.
Мужчину за столиком летнего кафе Катя заметила не сразу. Он сидел один, перед ним стоял бокал белого вина. В какой-то момент он поднялся и направился к ним, оставив бокал недопитым.
Высокий, лет сорока пяти, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Шёл спокойно, без той нарочитой развязности, с которой иногда знакомятся мужчины на отдыхе.
— Я всегда говорил, что самые красивые девушки на земле — русские, — сказал он, ещё не дойдя до них. — Мне даже не нужно слышать вашу речь, чтобы это понять.
Катя рассмеялась.
— А если мы вообще не русские?
— Тогда придётся признать, что я ошибся. Но комплимент уже не заберу.
Он улыбнулся и посмотрел на телефон в её руке.
— Давайте я вас сфотографирую вместе. Вы, кажется, уже полвечера этим занимаетесь.
— А вы за нами наблюдали? — немедленно спросила подруга.
— Немного. У вас очень серьёзный подход.
Телефон он взял аккуратно. Не стал объяснять, куда встать и как повернуть голову. Просто сделал несколько снимков, дождался большой волны и сделал ещё.
На экране обе получились удивительно удачно.
— Ну вот! — обрадовалась подруга. — А мы тут мучаемся.
— Николай, — представился мужчина.
Он предложил присоединиться к нему за бокалом вина. Отказываться они не собирались: посидеть вечером в кафе как раз входило в их планы.
Николай не пытался сразу завладеть вниманием Кати. Разговаривал с обеими, расспрашивал про отдых, шутил про кипрский ветер. Когда выяснилось, что они улетают завтра, немного огорчился, но тут же сменил тему. Казалось, любой ответ он принимает совершенно спокойно.
Это Катя заметила и запомнила.
Вблизи он выглядел старше тех, кто обычно привлекал её внимание. Ухоженный, не спортивный, но и без живота, в простой пляжной рубашке, он уверенно чувствовал себя за столом. Но больше всего ей понравилось, что он слушал — а не ждал паузы, чтобы заговорить самому.
Перед уходом он попросил её номер.
Катя не отказала.
В тот вечер это не казалось началом чего-то особенного.
* * *
Через неделю Николай знал о ней больше, чем некоторые люди, с которыми она общалась годами.
Они переписывались почти каждый день, потом начали созваниваться. Разговор, начавшийся с привычного «как дела?», иногда затягивался далеко за полночь.
Выяснилось, что Николаю сорок пять. Строительный бизнес: его компания строила помещения и сдавала их известным торговым сетям. Старший сын учился в МГИМО. О работе Николай говорил с удовольствием, о себе — заметно меньше.
Звонил он обычно по будням, вечером, и часто из машины: за его плечом проплывали фонари. По выходным писал коротко: «доброе утро, солнце», «как вы там с Тимуром?». Катя решила, что выходные у него для сына.
Зато её он слушал с редким вниманием.
Его искренне поражало, как эта маленькая, тоненькая девушка одна воспитывает сына, руководит двумя точками, что-то продаёт через интернет и при этом успевает ходить в спортзал и летать с подругой на море.
— Кать, ты правда уникальная, — сказал он однажды. — Всё успеваешь и остаёшься такой лёгкой. Будто у тебя вообще нет проблем.
— Красота в глазах смотрящего, — философски ответила она.
— Нет, я серьёзно.
Он говорил такие вещи ровным, приятным голосом, без преувеличений. И Катя верила, что именно так он её и видит.
Вскоре начали появляться подарки.
Сначала цветы. Потом Николай оплатил несколько подписок, которыми она пользовалась, и однажды предложил привязать свою карту к приложению такси.
— Кать, ну зачем вам с Тимуром ездить на чём попало? Вызывай комфорт. И для себя тоже.
— Николай, я могу сама платить за такси.
— Да знаю, что можешь. В этом и дело. Людям, которые стараются, иногда нужно помогать.
Она ещё немного поспорила. Потом согласилась.
По пятницам у двери стал появляться курьер с большим набором роллов. Первый раз Катя растерялась, во второй смеялась, а на третий Тимур сам спросил, не приедет ли сегодня «Николай с суши».
Катя передала эту фразу Николаю. Он хохотал так искренне, что ей захотелось немедленно увидеть его лицо.
Но сильнее подарков действовали разговоры.
Николай мог часами слушать, как прошёл её день. Иногда спрашивал, что она чувствовала в той или иной ситуации, и Катя вдруг обнаруживала, что рассказывает то, чего совсем не собиралась произносить вслух.
Постепенно переписка перестала быть только дружеской. Сначала появились двусмысленные шутки, потом признания, от которых Катя краснела перед экраном, хотя была одна в собственной спальне. Она удивлялась своей смелости. Могла прямо написать, как сильно хочет оказаться рядом, услышать его голос не из динамика, почувствовать его руки.
Николай отвечал так, что иногда ей становилось невозможно уснуть.
После особенно откровенных разговоров они ещё долго обсуждали, что чувствовали, словно уже пережили что-то общее и теперь пытались продлить это словами.
И всё же один вопрос Катя ему так и не задала.
Она знала про взрослого сына. Знала про загородный дом, работу и бесконечные встречи. Но каким было его семейное положение, оставалось не до конца понятным.
Впрочем, Николай никогда не говорил, что свободен.
А Катя не спрашивала.
* * *
На время короткой поездки в Москву с Тимуром осталась одна из мастериц. Она уже не раз ночевала у них, знала школьное расписание и обещала не забыть про секцию. Катя всё устроила заранее, но всё равно трижды проверила сообщения перед посадкой.
В Шереметьево Николай встретил её с таким букетом, что Катя увидела цветы раньше самого мужчины.
Он стоял чуть в стороне от потока пассажиров. Заметил её и улыбнулся — и Катя узнала эту улыбку раньше, чем лицо: столько раз видела её на экране телефона.
Целый месяц они разговаривали почти каждый вечер. Катя знала, как меняется его голос, когда он смеётся, как он хмурит брови на видеозвонке, как подолгу молчит, прежде чем ответить на трудный вопрос. И вот теперь он был настоящим. В нескольких шагах.
Никто не бросился навстречу.
Они просто обнялись.
Катя прижалась лицом к его плечу и поняла, что совершенно не хочет отстраняться. От рубашки пахло тонко и приятно — то ли парфюмом, то ли чем-то, что принадлежало только ему.
Вокруг катили чемоданы, объявляли рейсы, кто-то громко встречал родственников. А они стояли посреди зала, словно не виделись много лет.
— Пойдём, — первой сказала Катя. Прохожие уже оглядывались на огромный букет.
Николай забрал её чемодан и повёл к выходу. Пропуская в дверь, едва коснулся ладонью талии.
От этого совершенно обычного движения по спине у Кати пробежала тёплая дрожь.
Удивило её не само ощущение, а его скорость. Тело отозвалось раньше, чем она успела о чём-нибудь подумать. А ведь он только коснулся её через ткань платья.
Возле машины Николай наклонился открыть дверь, и его лицо оказалось совсем близко. Знакомые по видеозвонкам глаза, короткая щетина, губы. Ей захотелось поцеловать его прямо здесь, на парковке.
Она сдержалась.
Николай помог ей сесть, положил цветы рядом и обошёл машину.
Катя посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Улыбалась она совершенно глупо.
* * *
Он заказал столик в «Магадане» на Красной Пресне. Они сидели у большого окна, за которым темнела осенняя Москва. Николай рассказывал о ресторане, предлагал что-нибудь выбрать, но Катя плохо понимала, о чём он говорит.
Ей вдруг стало ужасно неудобно сидеть напротив.
Она поднялась, обошла стол и устроилась на диване рядом с ним.
— Так лучше? — спросил Николай.
— Гораздо.
Он положил руку ей на колено. Катя не удержала едва заметной дрожи.
— Не надо, — прошептала она и, улыбаясь, мягко убрала его руку.
— Прости.
— Нет… — Катя поймала его ладонь. — Я не это хотела сказать.
Он ждал продолжения. А она и сама не могла объяснить. Ей хотелось, чтобы он касался её, и одновременно хотелось ещё немного продлить это удивительное ожидание.
После нескольких попыток вернуться к ужину они перестали притворяться, будто приехали поесть.
Николай заказал бутылку шампанского с собой. Катя даже не взглянула на этикетку. Ей было всё равно, какой марки шампанское, куда они поедут и сколько туда добираться.
— В «Украину»? — спросил он.
Она кивнула.
До гостиницы ехали недолго. Подсвеченная сталинская высотка выросла впереди так внезапно, будто поднялась из самой ночи. Швейцар открыл им дверь. Катя заметила быстрые взгляды мужчин в тёмных костюмах: сначала на Николая, потом на неё, снова на него. Ей даже показалось, что кто-то улыбнулся.
Но сейчас её мало интересовало, о чём думают посторонние.
Она шла рядом с Николаем, и было странное чувство, будто она входит в красивый роман, который сама же придумала за месяц переписки.
В номере Николай поставил чемодан у стены и помог ей снять чёрное пальто. Под ним было мягкое трикотажное платье, похожее на длинную кофту.
Он ушёл вымыть руки. Катя подошла к большим окнам. По Москве-реке медленно шли белые теплоходы-рестораны. На другом берегу, над Краснопресненской набережной, поднимались две тонкие, почти целиком стеклянные высотки.
Большая кровать, свет прикроватных ламп, тяжёлые шторы, тишина. Всё выглядело красиво и немного нереально.
Она услышала, как выключилась вода.
Николай подошёл сзади. Катя почувствовала его прежде, чем он к ней прикоснулся. Ладони легли на талию, потом он мягко развернул её к себе.
Она подняла голову.
Первый поцелуй оказался совсем не таким, каким она его представляла.
В фантазиях Катя всегда куда-то торопилась. Сейчас спешить было некуда. Он целовал её медленно, будто проверял, правда ли она здесь, и от этой медленности у неё ослабели колени. Пришлось крепче ухватиться за его плечи.
Он заметил, прижал её к себе, чуть приподнял и бережно опустил на постель.
Дальше Катя помнила не события, а волны.
Её тело отзывалось на него так, будто весь этот месяц ждало только его рук. Он касался плеча — и дрожь уходила вниз, до самых ступней. Вёл ладонью вдоль позвоночника — и она выгибалась навстречу раньше, чем успевала подумать. Никогда прежде она не была такой чуткой. Словно кожа стала тоньше.
И он это чувствовал.
Катя видела, как каждая её дрожь отзывается в нём. Как у него сбивается дыхание, стоит ей вздрогнуть. Как напрягаются плечи, как он на мгновение замирает, словно не верит тому, что происходит. Её волна поднимала его, его — снова её, и всё шло по кругу, выше и выше, пока она не перестала понимать, где кончается её желание и начинается его.
В какой-то момент он чуть отстранился и посмотрел на неё почти растерянно.
— Кать… Со мной такого давно не было. А может, и вообще не было.
Она не ответила. Только притянула его обратно.
* * *
Позже Катя никак не могла понять, куда делось время.
Они засыпали, просыпались, разговаривали и снова тянулись друг к другу. Кто-нибудь вспоминал, что надо поесть, но мысль тут же терялась. Шампанское так и стояло почти нетронутым.
— Я будто снова двадцатилетний, — признался Николай, проводя ладонью по её спине. — Хочу, чтобы это вообще не заканчивалось.
Катя рассмеялась и прижалась к нему.
— Я тоже.
Ей нравилось, как он произносит её имя. Нравилось лежать рядом, глядя ему в глаза, чувствовать его прикосновения, рассказывать смешные мелочи о себе, которые раньше казались неважными. Нравилось слушать, как он говорит о юности, о работе, о том, как начинал своё дело.
Катя никогда не считала себя несчастной. У неё была хорошая жизнь: друзья, путешествия, работа, сын. После развода встречались мужчины, с которыми ей было приятно. Но чтобы желание и нежность совпадали вот так, до последней мелочи, — такого она прежде не знала.
Иногда Николай просто проводил ладонью по её спине, и Катя вздрагивала всем телом, как тогда, у выхода из аэропорта.
Она лежала, слушала его дыхание и думала, что никогда ещё так себе не нравилась. Такой — лёгкой, горячей, вспыхивающей от одной искры. Мысль была счастливой, и Катя не стала её додумывать. Например, до вопроса, кому она сейчас благодарна больше: ему или себе.
Ей начинало казаться, что такое состояние можно удерживать бесконечно.
* * *
Утром пришло голосовое от Тимура. Он деловито сообщил, что получил звёздочку за прописи, что хлопья почти закончились и что он ждёт её вечером.
Катя слушала, улыбаясь, и вдруг совершенно ясно представила: утро, эта же кровать, и Тимур забирается под одеяло между ними — сонный, с помятым лицом. И Николаю не нужно никуда уезжать. И ей тоже.
Картинка была такой простой, что у неё перехватило дыхание.
Она положила телефон и, не поворачиваясь, спросила:
— А ты хотел бы ещё детей?
Николай ответил не сразу. Погладил её плечо.
— Знаешь… Я бы сначала хотел семью. А дети — это уже производная счастливой пары.
Красиво сказал. Катя даже кивнула.
И только потом заметила, что «да» в этом ответе не прозвучало. И «с тобой» тоже.
Она не стала переспрашивать. Повернулась к нему, поцеловала в плечо и закрыла глаза, чтобы ещё немного побыть внутри картинки, где они втроём.
* * *
Около четырёх в комнате вдруг появились часы.
Не буквально, конечно. Просто Катя впервые за всё время посмотрела на телефон и увидела, сколько осталось до самолёта.
Рейс в Краснодар был в девять вечера.
— Надо собираться, — сказала она.
Николай кивнул и почему-то не стал спорить.
Они по очереди уходили в душ, отвечали на пропущенные сообщения, искали одежду, которая успела оказаться в самых неожиданных местах. Катя открыла рабочие чаты: одна мастерица просила поменять запись, другая прислала фотографию нового товара. Жизнь возвращалась короткими будничными сообщениями.
Николай тоже всё чаще брал телефон. Иногда задерживал взгляд на экране дольше, чем нужно для быстрого ответа.
Пока Катя застёгивала сумку, он рассказал, как сын привёл домой девушку. Знал её всего месяц: она недавно перевелась к ним на третий курс.
— А уже знакомить привёл, представляешь?
Катя улыбнулась.
— А у меня Тимур только в первый класс пошёл. Пока другие заботы. Но ему всё так легко даётся, даже удивительно.
Они поговорили о детях, как два старых знакомых на чужом семейном празднике. Николай сказал «домой», «к нам». Катя не стала уточнять, кто ещё живёт в том доме.
Ей хотелось спросить совсем другое: а что теперь будет с нами?
Она даже несколько раз представила, как произносит эти слова. И каждый раз момент оказывался неподходящим.
Николай вдруг сообщил, что сам отвезти её в аэропорт не успеет.
— Кать, ты прости. Дела навалились. Но я вызову тебе самого лучшего водителя, обещаю.
Она застегнула чемодан, подошла и улыбнулась.
— Во всём лучший — ты.
Сказала как обычно — легко, почти шутливо. Только на этот раз самой захотелось отвернуться.
Николай обнял её.
Катя закрыла глаза. Всего на несколько секунд.
Ей не хотелось думать ни о его делах, ни о телефоне, ни о том, когда они снова увидятся. Не хотелось проверять, можно ли повторить случившееся. Вдруг окажется, что такое бывает только однажды?
Потом она взяла чемодан и пошла к двери.
Удивительно, но счастье никуда не делось.
Даже теперь, когда нужно было уезжать, Катя всё ещё была внутри вчерашнего вечера и сегодняшнего дня. И ей казалось совершенно естественным, что так будет ещё очень долго.
Часть вторая
В аэропорту Катя обнаружила, что ужасно голодна.
За последние сутки они с Николаем поели, кажется, один раз. Ещё была огромная тарелка фруктов, которую принесли в номер и оставили на столике у окна. Катя иногда вспоминала про неё, тянулась за виноградиной и забывала, зачем потянулась. А роллы, о которых она несколько раз заговаривала, так и остались планом.
Теперь организм потребовал своё. Немедленно и без обсуждений.
Катя прошла досмотр, скользнула взглядом по сияющим витринам и поняла, что покупать ничего не хочет. Ей бы сейчас чего-нибудь горячего. И побольше.
У входа в один из ресторанов стоял Пушкин. Не настоящий, конечно, — картонный, во весь рост, в цилиндре. Над ним висела вывеска: «Онегин».
Катя остановилась перед поэтом и улыбнулась. В школе она любила историю Татьяны, а однажды даже перечитала роман уже взрослой. Правда, сейчас ей совершенно не хотелось вспоминать, кто там кого любил, кто кому был отдан и почему всё так грустно закончилось.
Внутри было почти пусто. Она выбрала столик у стены, заказала карбонару и чай.
Паста оказалась неправдоподобно вкусной. Катя наматывала её на вилку и думала, что повар, наверное, сегодня в хорошем настроении. Может, вообще влюблён. Когда человек делает что-то с любовью, даже обычная карбонара получается особенной.
А может, это она сама сейчас всё воспринимала по-другому.
В тёмном стекле напротив отражалась женщина, которая сидела прямо, чуть склонив голову, и улыбалась без видимой причины. Движения у неё были какие-то новые — мягче, свободнее. Будто она не столько двигалась, сколько плыла.
Принесли чай. Катя обхватила чашку ладонями, подержала, согреваясь, потом машинально провела пальцами по запястью другой руки. Кожа показалась удивительно нежной. Она повторила движение, медленнее, — и вспомнила совсем другие руки.
Николай за эти полтора дня запомнился ей до мелочей. Короткая щетина, губы, тёплая ладонь на пояснице. Особенно то, как он иногда смотрел на неё, словно хотел что-то спросить и не находил слов. От одного воспоминания по спине прошла знакомая волна.
Она улыбнулась чашке.
— Извините.
Катя подняла голову.
У столика стоял молодой мужчина в сером спортивном костюме. Высокий, гладко выбритый, с прямой спиной и той лёгкостью в движениях, какая бывает у людей, привыкших к спорту. Минут десять назад он вошёл с приятелем. Они даже не открыли меню: перекинулись парой слов с официанткой, и та кивнула, как старым знакомым. Так ведут себя люди, которые проводят в аэропортах больше времени, чем дома.
— Простите, что вот так врываюсь в ваше пространство, — сказал он, — но я себе не прощу, если не скажу: у вас какая-то магическая улыбка.
Катя рассмеялась. Надо же, именно сегодня.
— Спасибо.
— И если вы сейчас скажете, что летите в Сочи…
— Нет, увы. Сегодня не ваш день, — мягко перебила она.
— Он ещё может стать моим. Если оставите номер.
Ни неловких объяснений, ни попыток изобразить кого-то особенного. Он сказал это так просто, будто попросил передать соль.
— А вы всегда так знакомитесь?
— Нет. Обычно трушу.
— Очень убедительно.
— Я стараюсь.
Его звали Стас. Катя заметила, что он ни разу не оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли рядом мужчины, и ни разу не спросил, почему она одна. Просто стоял и смотрел на неё, будто это было самым естественным занятием на свете.
Она дала номер. Не потому, что ей чего-то не хватало. Как раз сейчас ей хватало всего. Просто отказывать этому открытому, весёлому парню не хотелось. А ещё было приятно — немного по-детски приятно — убедиться, что та новая женщина из тёмного стекла видна не только ей.
— Тогда напишу, когда долечу, — сказал он.
— Вы же не знаете, куда я лечу.
— Вот и будет повод спросить.
Катя снова засмеялась.
Когда объявили посадку, она пошла к выходу. В рукаве, ведущем к самолёту, откуда-то потянуло холодным сквозняком. Он подхватил прядь волос и на секунду пахнул морем — хотя никакого моря здесь, конечно, не было.
Катя вспомнила кипрский утёс, жёлтый сарафан и Николая, который подошёл сфотографировать их с подругой.
Всего несколько недель назад.
Она поправила волосы и пошла дальше.
* * *
На следующее утро Тимур забрался к ней под одеяло как обычно. Только на этот раз Катя сама притянула его к себе так крепко, что он возмутился:
— Мам, я дышать хочу!
— А я соскучилась.
— Ты же всего на один день уезжала.
— Почти на два, между прочим.
Она поцеловала его в макушку.
— Мама, — сказал Тимур после паузы, — как же я люблю, когда ты такая.
Катя приподнялась на локте.
— Какая — такая?
— Добрая. Ласковая.
— А обычно я, значит, злая?
Она взъерошила ему волосы. Тимур увернулся и захохотал.
На кухне закипал чайник. Телефон лежал экраном вниз, и Катя несколько раз на него посматривала. Николай пока ничего не написал. Впрочем, у него наверняка дела: вчера он и так отдал ей почти весь день.
Зато пришло сообщение с незнакомого номера.
«Доброе утро, прекрасная незнакомка».
Под ним — фотография аэропортного табло и подпись: «Стас. Тот, с кем вчера не случился Сочи».
Катя записала его в контакты как «Стас аэропорт» и ответила, пока Тимур сражался с пуговицами школьной рубашки.
В салоне её встретили вопросами. Мастерица, которая оставалась с Тимуром, упёрла руки в бока:
— Я никуда отсюда не уйду, пока не расскажешь, почему у тебя такое лицо.
— Какое?
— Вот такое. Счастливое до неприличия. И подробности поездки тоже расскажешь.
— Всё расскажу, — пообещала Катя и не удержалась от улыбки. — Только сначала разберёмся, что вы тут без меня натворили.
Рассказать хотелось, но не всё. Некоторые воспоминания казались такими личными, что даже самые точные слова сделали бы их меньше.
В обед Катя выкроила свои любимые пятнадцать минут. Так она называла короткие перерывы, когда можно сесть одной с кофе и ни на чьи сообщения не отвечать. Украсть у мира четверть часа.
Она поднесла чашку к губам. Горячий фарфор напомнил тепло его кожи. Не лицо даже, а именно тепло. Катя на секунду замерла, потом медленно улыбнулась.
Здесь, среди чеков, расходников и рабочих чатов, она снова почувствовала себя той женщиной из московского номера. Не мамой, которая утром искала второй носок. Не хозяйкой двух маленьких точек. Совсем другой Катей.
И удивительнее всего было то, что для этого даже не требовался Николай.
* * *
Всю следующую неделю Катя жила так, словно кто-то незаметно прибавил миру яркости.
Клиентки казались особенно милыми, поставщики — сговорчивыми, а собственные идеи — блестящими. Она заказала новую партию товара, хотя обычно подолгу сравнивала цены. Купила Тимуру смешные носки с динозаврами, себе — платье, которое пока некуда было надеть. И по вечерам ещё хватало сил на тренировку.
Николай писал. Они созванивались, вспоминали Москву, пересылали друг другу фотографии. Но кое-что изменилось.
Раньше он отвечал почти сразу. Теперь сообщение могло висеть несколько часов. Вместо долгого разговора иногда приходило короткое голосовое: «Кать, день сумасшедший. Обнимаю. Завтра наберу».
Завтра он действительно набирал. Ненадолго.
Катя замечала это и всякий раз находила объяснение. Работа. Переговоры. Сын. Они оба взрослые, у обоих своя жизнь. Не могут же они ночами разговаривать бесконечно.
И всё-таки она поймала себя на том, что кладёт телефон рядом, даже когда моет посуду.
В пятницу утром пришли два сообщения.
Николай написал:
«Доброе утро. Не перестаю видеть тебя во снах. Хорошего дня, красавица».
Катя перечитала дважды. Нежно. Очень нежно. Она прислушалась к себе, ожидая знакомой волны — той, что ещё неделю назад поднималась от одного его голоса. Было тепло. И только. Отвечать оказалось почти нечего. Она поставила сердечко и пожелала ему удачного дня.
Стас написал минутой позже:
«Что у тебя сегодня: клиенты, поставщики или опять спасаешь весь Краснодарский край? И как Тимур в школе?»
Катя набрала длинный ответ. Потом ещё один. Стас тут же прислал голосовое, в котором хохотал над её историей про курьера, перепутавшего коробки с кремом и кошачьим кормом.
С ним было легко. Не так, как с Николаем, — иначе. И выяснять, что из этого лучше, Катя пока не собиралась.
После школы Тимур первым делом спросил:
— Мам, а сегодня день роллов?
Катя остановилась с ключами в руке.
Три пятницы подряд перед Москвой Николай присылал большой набор. На третью Тимур уже сам караулил курьера у двери. Катя и не заметила, как чужой подарок превратился в маленький семейный обычай.
— Не знаю, зайчик. Посмотрим.
Она написала Николаю что-то лёгкое, без всякой просьбы: «У нас тут один гражданин официально объявил пятницу днём роллов. Кажется, ты создал традицию».
Сообщение долго оставалось непрочитанным.
К вечеру Катя заказала роллы сама.
— О, Николай прислал? — обрадовался Тимур, услышав звонок.
— Нет, я заказала. Раз у нас теперь традиция.
— А Николай где?
— На работе, наверное.
Она сказала это совершенно спокойно и сама удивилась, насколько спокойно получилось. Ещё недавно молчание телефона испортило бы ей весь вечер. А сейчас телефон снова завибрировал: Стас прислал фотографию из гостиничного номера — раскрытый чемодан и рядом огромный пакет чипсов.
«Ужин успешного командировочного. Не осуждай».
Катя рассмеялась и сфотографировала ему свой стол с роллами.
«У нас дома сервис посерьёзнее».
Так пятница, которая началась с пустоты, неожиданно закончилась смехом.
* * *
Стас всё время куда-то летал.
Сначала Катя решила, что он немного младше её, но оказалось — ровесник. Он проверял магазины большой торговой сети: ездил по регионам, разбирался в ассортименте и поставках, отчитывал управляющих за пустые полки. Сегодня Волгоград, через три дня Сочи, потом опять Москва. Его чемодан, по собственному признанию, давно считал гостиницы домом.
— Пригласил бы тебя поужинать, — сказал он однажды по видеосвязи.
— Так пригласи.
— Приглашаю.
— А ты сейчас где?
— В Волгограде.
— Очень удобно, Стас. На какое время столик?
— Найду. Ты главное не передумай.
Николай всё обставлял красиво: ресторан, цветы, водитель, обязательно какая-нибудь заботливая деталь. Стас мог позвонить с заправки, в спортивной кофте, с картонным стаканом кофе в руке. Он легко смеялся над собой, говорил прямо и никогда не делал вид, будто не знает, чего хочет.
Но первым его настоящим подарком оказались не цветы и не деньги.
Как-то Катя пожаловалась, что не может решиться на новую линейку косметики. Корейские маски и средства для ухода клиенткам нравились, но через посредников выходило дорого. Она начала объяснять, как устроены закупки, и уже приготовилась к привычному мужскому «да ладно, разберёшься».
— Подожди, — перебил Стас. — А какой у тебя средний чек? И сколько из этого повторных покупок?
Катя растерялась.
— Тебе правда интересно?
— Конечно. Ты же на этом деньги зарабатываешь. Покажи, что берёшь.
На следующий вечер они сидели каждый перед своим ноутбуком. Катя показывала таблицу, Стас задавал вопросы. Где она берёт товар? Почему такой маленький объём? Как проверяет сроки годности? Кто вообще покупает патчи по такой цене?
Он составил ей короткий список поставщиков, нашёл знакомого, который мог подсказать с доставкой из Кореи, и попросил прислать фотографии полок. Катя позвала обеих мастериц. Вышло почти рабочее совещание, пока Стас в какой-то момент не спросил:
— Девушки, только честно: вот эту баночку вы бы сами купили?
И все трое хором ответили:
— Нет!
Он смеялся громче всех.
Несколько дней после этого Катя ходила с ощущением, что ей невероятно повезло. Николай умел сделать её жизнь удобнее: оплатить такси, прислать цветы, порадовать Тимура. А Стас будто сел рядом с ней за рабочий стол. Его интересовало не только, устала ли она и чем её порадовать, но и что она собирается делать завтра.
Николай становился всё занятее. Стас — всё доступнее.
По вечерам он звонил из номеров разных гостиниц. За его спиной были то одинаково белые подушки, то окно с незнакомым городом. Он мог разговаривать часами, не оглядываясь и ни от кого не пряча телефон. Катя принимала это за простое доказательство того, что рядом с ним никого нет.
Из дома он не звонил ни разу. Впрочем, дом у него, кажется, и был где-то между гостиницами.
Спрашивать прямо она не стала.
Ей казалось, что вопросов про чужое семейное положение она и так задала себе за эти недели слишком много. Хотелось хотя бы с одним человеком просто разговаривать.
* * *
Когда в горах выпал хороший снег, Стас вспомнил разговор о лыжах.
Катя как-то рассказывала, что каждую зиму они с Тимуром ездят кататься. Это было одно из их обязательных удовольствий: сын обожал подъёмники, она — высоту и холодный воздух, после которого так приятно возвращаться в тепло.
— Приезжайте на выходные, — предложил Стас. — Я как раз буду в Сочи.
— Мы с Тимуром ездим вдвоём, — сразу уточнила Катя.
— Я понял. Я же не предлагаю сдать его в камеру хранения.
— Очень смешно.
— Серьёзно. Вам отдельный номер, у меня свой. Покатаемся. Не понравлюсь — спихнёте меня с горы.
Она представила Тимура, который с вечера разложит термобельё, а потом всю дорогу будет спрашивать, когда же наконец снег.
— А ты сам-то умеешь кататься?
— Лучше, чем работать.
— Это несложно проверить.
Он прислал фотографии гор и ссылку на отель.
«Там после лыж, наверное, можно отогреться в горячей ванне», — написала Катя.
«В номере есть. Я проверил».
«Какой предусмотрительный. А массаж предусмотрен?»
Стас ответил не сразу.
«Могу уточнить у администратора. Но у меня есть альтернативное предложение».
«Сначала посмотрим, как ты катаешься».
Она нажала «отправить» и улыбнулась. С Николаем всё было иначе: они подолгу писали друг другу о чувствах, о том, чего ждут от прикосновений, будто сочиняли общую историю ещё до встречи. Со Стасом всё строилось на коротких репликах и смешках. И каждая оставляла место для следующей.
Катя снова начала ждать звонков. Просто теперь — других.
* * *
В гостиницу в Красной Поляне они приехали под вечер. Тимур за дорогу трижды спросил, когда будут горы, хотя они давно стояли за окнами машины.
В холле «Марриотта» пахло деревом, кофе и чем-то хвойным. По лестнице поднимались люди с чехлами для лыж. Стас ждал у стойки — на этот раз не в спортивном костюме, а в тёмном свитере.
Катя вспомнила серую кофту в аэропорту. Тогда он казался почти мальчишкой. Теперь перед ней стоял взрослый мужчина: собранный, подтянутый, с уверенной улыбкой.
Они обнялись. Он легко коснулся губами её щеки и тут же присел на корточки перед Тимуром.
— Ну что, главный лыжник, готов проверять трассы?
— Я уже на красные могу, — серьёзно сообщил Тимур.
— Тогда, может, ты меня поучишь.
Катя заметила, как быстро сын перестал стесняться.
Ужинали втроём. Тимур то рассказывал про школу, то утыкался в телефон. Стас не пытался развлекать его каждую минуту и не изображал будущего отчима. Просто спросил, какие лыжи ему нравятся, и внимательно выслушал обстоятельный ответ.
Когда мальчик увлёкся игрой, Стас вернулся к Катиной работе.
— Ты считала, сколько нужно на нормальную партию? Без этих закупок по десять коробок.
— Считала. Сумма приличная.
— Покажи потом расчёт. Если цифры сойдутся, я могу войти деньгами. Не в подарок. Как в маленький проект. Договоримся так, чтобы тебе было удобно.
Катя положила вилку.
— Ты серьёзно?
— А что тут несерьёзного? Ты умеешь продавать, я умею считать полки и поставки. Только давай сразу на берегу: всё честно, все цифры на столе. Я вообще считаю, что любые отношения нехорошо начинать с вранья. Хоть бизнес, хоть какие.
— Согласна, — сказала Катя. И почему-то подумала о Николае.
Удивило её даже не само предложение. Стас не обещал избавить её от забот. Не говорил: «Зачем тебе столько работать?» Он говорил так, будто её маленькое дело действительно стоило серьёзного разговора.
Катя вдруг увидела перед собой не просто мужчину, который хочет провести с ней выходные. Рядом сидел человек, с которым можно что-то придумывать, строить, обсуждать за ужином. Что-то общее.
— Ну что, бизнесмены, — вмешался Тимур, не отрываясь от экрана, — а завтра мы во сколько на гору?
Оба рассмеялись.
У лифта Стас поцеловал её в щёку. Катя легко провела ногтями по его предплечью — скорее в шутку, чем всерьёз. Он посмотрел на её руку.
— Это что было?
— Проверка качества.
— И как?
— Завтра посмотрим.
До номера Катя дошла с улыбкой, которая никак не желала исчезать.
* * *
Утром горы встретили их солнцем и ветром.
Он налетел сразу, как только они сошли с подъёмника. Подхватил капюшон, пробрался под воротник, заставил Катю зажмуриться. Тимур восторженно закричал что-то, чего она не разобрала.
Ветер был совсем не похож на кипрский: сухой, колючий, со снежной пылью вместо морских брызг. И всё-таки на секунду Катя снова увидела тот утёс, две летние юбки, рвущиеся из рук, и незнакомца, который предложил их сфотографировать.
Она усмехнулась и поправила очки.
— Ну что, поехали? — спросил Стас.
Катя показала ему большой палец.
День получился замечательный. Тимур то уносился вперёд, то требовал посмотреть на его новый поворот. Стас катался уверенно, но не соревновался. Иногда нарочно отставал, чтобы дождаться мальчика. Иногда ехал рядом с Катей и комментировал её технику с таким серьёзным видом, что она начинала хохотать и сбивалась с ритма.
На одном из подъёмников они оказались вдвоём: Тимур ехал впереди с инструктором.
— Ты всё время улыбаешься, — заметил Стас.
— Мне здесь хорошо.
— Вижу. И почему-то принимаю на свой счёт.
— Ну, можешь чуть-чуть.
Он протянул руку и заправил ей шарф, выбившийся из-под куртки. У Кати внутри что-то дрогнуло. Не так, как в Шереметьево от ладони Николая. Там её словно тихо включили одним движением. Здесь всё было быстрее и задорнее — как будто кто-то вдруг предложил побежать наперегонки.
— Замёрзла? — спросил Стас.
— Нет. Совсем наоборот.
Он улыбнулся и ничего не сказал.
Вечером Тимур уснул почти сразу после ужина, вымотанный снегом и впечатлениями. Катя постояла над ним, послушала ровное дыхание, поправила одеяло. Оставила ночник и положила на тумбочку записку крупными печатными буквами: «Я ВНИЗУ. ЗВОНИ». Телефон взяла с собой. Потом привела себя в порядок: простое вечернее платье и серьги, которые обычно надевала только по праздникам.
Стас ждал у бара. Увидел её и оборвал разговор по телефону на полуслове.
— Ну вот, — сказал он, убирая трубку в карман. — А я думал, ты существуешь только в лыжном комбинезоне.
— Ошибаешься. Ещё я работаю в халате.
Они ужинали вдвоём. Говорили о поездках, о работе, о смешных людях, которых каждый успел встретить. Стас держал её руку на столе и иногда поглаживал большим пальцем костяшки. Катя замечала каждое движение. И всё дольше оставляла ладонь в его руке, хотя давно могла бы убрать.
— Знаешь, — сказал он наконец, — я хотел пригласить тебя к себе. Просто посидеть ещё. Без официантов и планов на завтра.
Катя посмотрела на него. В голосе не было ни осторожности Николая, ни заранее подобранных красивых слов. Стас говорил прямо, как тогда, в аэропорту.
Его номер был на том же этаже, через три двери от их с Тимуром. Она отметила это ещё днём — раньше, чем успела себе в этом признаться.
— А я думала, ты так и не пригласишь, — ответила она.
Он рассмеялся. Но смех оборвался, когда она поднялась из-за стола и сама протянула ему руку.
* * *
Позже Катя пыталась вспомнить, как они дошли до номера. Запомнила только коридор, запах свежего белья и то, как Стас открыл дверь, пропуская её вперёд.
В Москве с Николаем всё было будто в замедленной съёмке: ожидание, осторожные прикосновения, желание растянуть каждую секунду. Здесь этой неспешности не было. Стас обнял её, и Катя сама потянулась к нему, не оставив времени ни на шутку, ни на вопрос.
Она не чувствовала, что повторяет прежнюю ночь. Наоборот: всё было другим. Даже она сама.
С Николаем ей хотелось раствориться в долгом, почти сонном тепле. Рядом со Стасом в ней проснулась лёгкая дерзость. Она смеялась, обнимала его, вдруг становилась серьёзной и снова смеялась, будто они продолжали свой разговор, только слова больше не успевали за происходящим.
А потом смех исчез.
Катя почувствовала ту же неожиданную силу, что поразила её в Москве. Только там она накатывала постепенно, как море. Здесь всё случалось короткими вспышками, одна за другой. Между ними она успевала перевести дыхание, взглянуть на Стаса, убедиться, что он ошеломлён не меньше, — и новая волна накрывала обоих.
Он смотрел на неё растерянно и счастливо, словно наткнулся на что-то, к чему совершенно не был готов.
Катя знала этот взгляд.
За шторами ветер бился о стекло. Внизу жил вечерний курорт: хлопали двери, разговаривали люди, возвращались с ужина семьи. Катя не слышала ничего. Она прижалась к Стасу и закрыла глаза.
Ещё недавно ей казалось, что случившееся с Николаем было единственным чудом в её жизни. Повторить его невозможно.
И вот с ней происходило не то же самое. Но столь же невероятное.
Она не стала искать этому объяснение.
Ей снова было так хорошо, что любые объяснения показались бы почти неприличными.
Часть третья
Чуть позже Катя лежала, положив голову Стасу на грудь, и слушала, как у него постепенно выравнивается сердце. Его ладонь лениво скользила по её бедру — вверх и обратно, — и от каждого такого движения по коже расходилась мелкая дрожь, будто тело ещё не решило, закончилось ли что-нибудь или только взяло паузу.
Она провела пальцем по его ключице, по ямке у горла. Стас поймал её руку и поцеловал запястье — как раз там, где в аэропорту она сама себя гладила, вспоминая другого мужчину. Катя улыбнулась этому совпадению и ничего не сказала.
Кожа понемногу остывала. Только там, где он её касался, оставалось тепло.
Потом она случайно увидела время на его телефоне. Без пяти двенадцать.
— Господи, мне пора, — сказала Катя.
Стас приподнялся на локте.
— Куда?
— К себе. У меня там, между прочим, сын.
Он улыбнулся, но по лицу было видно, что последние два часа он об этом не помнил. Катя и сама с удовольствием осталась бы до утра. Но в другом номере спал Тимур, а на тумбочке у его кровати лежала записка: «Я ВНИЗУ. ЗВОНИ».
Записка лгала совсем чуть-чуть. Внизу Катя была только первую половину вечера.
В душ она пошла нехотя. Вода показалась горячее, чем обычно, хотя она ничего не меняла: кожа стала такой чуткой, что даже струи ощущались прикосновениями. Катя постояла, закрыв глаза, и поймала себя на том, что улыбается.
Потом надела платье. Бельё, подумав, сунула в сумочку: идти было три двери, а мягкий трикотаж прямо на коже — именно то, чего ей сейчас хотелось. Поправила волосы, принялась искать туфли. Стас встал, будто собираясь помочь, но так и замер посреди комнаты, глядя на неё.
Катя подошла и положила ладони ему на плечи.
— Ложись. Восстанавливай силы на завтра.
— Серьёзно? Вот так просто возьмёшь и уйдёшь?
— Вот так просто.
Он поцеловал её — медленно, так, что она снова на мгновение забыла о времени. Пришлось самой отстраниться.
Туфли она взяла в руку и вышла босиком. Ковёр в коридоре был мягким и прохладным. Зная, что Стас смотрит ей вслед, Катя чуть замедлила шаг и нарочно повела бёдрами — так она никогда не ходила в обычной жизни. Платье при каждом шаге скользило по телу, и его взгляд она чувствовала почти так же отчётливо, как недавно руки.
У поворота обернулась. Он всё ещё стоял в дверях.
Она показала ему язык.
Карточка от собственного номера сработала не с первого раза. Замок прожужжал так громко, что Катя испугалась разбудить сына. Но Тимур спал, почти скинув одеяло. Записка лежала нетронутой возле его телефона.
Катя укрыла его, поцеловала в тёплую щёку и задержалась у кровати. Минуту назад ей казалось, что счастливее быть невозможно. А теперь, глядя на сонного сына, она почувствовала ещё одну, совсем другую волну нежности. Тише. Глубже.
В номере стояли две отдельные кровати. Катя разделась, легла на свою и с наслаждением вытянулась под прохладным одеялом. Простыня холодила кожу, а тело всё ещё помнило Стаса: дыхание у шеи, то, как он произносил её имя, когда переставал шутить. Стоило вспомнить — и внутри снова отзывалось эхо той волны, слабее, но совершенно отчётливо. Катя прижала ладонь к животу и тихо рассмеялась в подушку.
Телефон коротко завибрировал.
«Думаю, тебе тоже не помешает восстановить силы к утру», — написал Стас.
«Не переживай. Я быстро восстанавливаюсь», — ответила Катя.
Ниже висело утреннее сообщение от Николая, так и оставшееся без ответа: «Привет, котёнок. Что собираешься делать на выходных?»
Она могла написать, что они с Тимуром катаются в горах. Это была бы правда. Но следом наверняка пришли бы вопросы, а ей сейчас совсем не хотелось ни оправдываться, ни придумывать объяснения.
Завтра, решила она.
За окном шумел ветер. Катя закрыла глаза, и ей снова показалось невероятным, что такое вообще может случиться дважды. Причём во второй раз — совершенно иначе.
* * *
Утром Стас постучал к ним без предупреждения.
— Физкульт-привет, лыжники!
Тимур бросился открывать и с порога начал рассказывать, на какие трассы собирается сегодня. За завтраком Стас возмутился, обнаружив у него на тарелке всего два сырника:
— Мы что, в шахматы едем играть? Давай нормально поешь, тебе целый день кататься.
Катя выбирала между омлетом и яичницей, когда Стас подошёл сзади и едва заметно коснулся губами её шеи — там, где кончались волосы. Кожа мгновенно покрылась мурашками, и Катя порадовалась, что стоит к залу спиной.
— Не можешь определиться?
— Я сегодня вообще как заколдованная. Не знаю, как на лыжах стоять буду.
Он засмеялся и пошёл искать Тимуру ещё сырников.
Кате нравилось наблюдать за ними. Стас не изображал отца и не пытался понравиться ребёнку любой ценой. Разговаривал с ним как с младшим приятелем: иногда подтрунивал, иногда вполне серьёзно обсуждал повороты. И всё-таки она вспомнила, как быстро Тимур привык к пятничным роллам Николая. Не хотелось, чтобы у сына появилось ещё одно ожидание, которое однажды окажется некому исполнить.
На подъёмнике случилась первая за выходные неприятность. Несколько человек замешкались у дверей кабины, и Стас вдруг резко бросил:
— Вы проходить собираетесь или стоять?
— Да спокойно, сейчас, — отозвался один из мужчин.
— Люди же ждут.
Катя предложила всем немного подвинуться. Места хватило. Стас отвернулся к окну, всё ещё раздражённый, а она с удивлением смотрела на его незнакомое жёсткое лицо.
Тимур прижался носом к стеклу. Когда кабина поднялась над деревьями, он попросил их сфотографировать. Стас положил ему руку на плечо, оба улыбнулись, и на снимке они получились удивительно похожими на отца с сыном.
Катя задержала взгляд на экране.
Как легко это выглядит на фотографии, подумала она.
День всё равно получился чудесным, хотя Стас всё чаще посматривал на часы. Его самолёт улетал поздним вечером, а Катя с Тимуром оставались ещё на ночь. В горном кафе он напомнил, что их номер оплачен до завтрашнего обеда, так что спешить с выездом не придётся.
— Ты сегодня какой-то нервный, — сказала Катя. — Рабочие дела?
— Жалею, что у нас был только один вечер. Вот какие дела.
Она накрыла его руку ладонью.
— Значит, в следующий раз нужно лучше планировать.
— Именно, — ответил Стас, и лицо его наконец смягчилось.
После катания Тимур устроился в номере с планшетом, а Катя зашла к Стасу попрощаться. Он собирал чемодан, но, едва она вошла, бросил вещи и притянул её к себе. Целовал жадно, торопливо, и руки его уже искали молнию на её кофте.
Тело откликнулось сразу — Катя почувствовала это с удивлением, почти с досадой. Но вместе с откликом пришло и другое, очень ясное: не сейчас. Не так. Не между чемоданом и такси.
— Подожди, — сказала она.
— Что такое?
— Я пришла попрощаться. Не хочу на скорую руку перед самолётом.
Стас отстранился, и она увидела, как изменилось у него лицо. На мгновение ей стало неловко, хотя ничего обидного она не сказала.
— Мне вчера было невероятно хорошо, — добавила она и погладила его по щеке. — Но сегодня я просто не хочу. Хорошо бывает, когда хотят оба, правда?
Он выдохнул.
— Да. Прости. Что-то я разогнался.
Катя предложила выпить кофе внизу, пока не придёт машина. Стас попросил пять минут на сборы и, обнимая её на прощание, больше никуда не торопил.
В лифте Катя смотрела на своё отражение. Ей нравился этот мужчина. Нравились их шутки и разговоры, то, как он возился с Тимуром и всерьёз интересовался её маленьким делом. Но в воскресенье рядом с ним оказалось чуть сложнее, чем в субботу.
И это её не испугало.
Удивило другое: впервые за долгое время она точно знала, чего не хочет. И сказала об этом вслух.
* * *
Домой они вернулись в понедельник. Тимур уснул в поезде, положив голову ей на плечо. Катя листала фотографии с гор и, как всегда после поездок, отправила несколько отцу Тимура. Выбирала те, где не было Стаса. Тот почти сразу спросил, уверенно ли сын держится на лыжах, и похвалил его.
Вечером Стас написал, что долетел, и пообещал позвонить. Николай прислал голосовое — снова из машины, за его голосом шуршала дорога. Услышав знакомые низкие нотки, Катя невольно улыбнулась и ответила нежнее, чем собиралась. Он спросил, как прошли выходные. Она рассказала про лыжи, не вдаваясь в подробности. Николай подробностей и не требовал.
Первые дни после поездки были удивительно лёгкими. Катя успевала больше обычного, с удовольствием ходила в зал, занималась новой закупкой и почти не уставала. Вечерами они со Стасом созванивались, вспоминали горы, смеялись. Потом звонки стали короче, а вместо длинного голосового иногда приходило одно слово: «Завал».
Стас действительно много работал. Однажды, смеясь, сказал, что никогда не был женат:
— Я двести дней в году живу в гостиницах. Кому такое счастье надо?
— Зато тебя не придётся просить вынести мусор, — ответила Катя.
Они оба рассмеялись. Но после разговора она поймала себя на том, что проверяет, когда он последний раз был в сети.
Через несколько дней поймала снова. И вдруг вспомнила, как точно так же ждала сообщений от Николая после Москвы.
— Детский сад какой-то, — сказала Катя вслух и убрала телефон.
Остывание шло незаметно, без ссор и объяснений. Стас по-прежнему интересовался её делами. Прислал контакт поставщика корейской косметики с припиской: «Пиши, что ты от Стаса из Саратова. Он предупреждён». Катя обсудила с поставщиком ассортимент и цены, Стас помог проверить расчёты.
Она была ему благодарна. Просто раньше после разговора о поставках он непременно добавлял что-нибудь личное — смешное или нежное. Теперь чаще заканчивал коротким: «Ну всё, на связи».
Однажды поздно вечером от него пришло голосовое. Катя включила его, ожидая того самого «ну всё, на связи». Но звучало оно непривычно: не гулкий гостиничный номер, а комната. Где-то бубнил телевизор, звякнула посуда, и женский голос совсем рядом спросил: «Стас, ты чай будешь?»
Дальше Катя дослушать не успела. Сообщение исчезло. На его месте появилась серая строчка: «Сообщение удалено».
Через минуту пришло текстовое: «Прости, не туда отправил. Устал как собака. Завтра наберу».
Катя долго смотрела на серую строчку. Потом положила телефон экраном вниз.
Спрашивать она не стала. Это у неё, кажется, получалось лучше всего.
Поначалу она ещё ждала, что он позвонит и сам всё объяснит. Потом перестала ждать.
* * *
В пятницу вечером она застала Тимура за видеозвонком с отцом. Мальчик показывал фотографии и взахлёб рассказывал, как проехал сложную трассу.
— А мама тоже так умеет? — спросил бывший муж.
— Мама лучше всех!
Катя засмеялась и ушла на кухню. За три года они научились спокойно говорить обо всём, что касалось сына. Раз в месяц он забирал Тимура на выходные, летом они проводили вместе целый месяц. Подарки и скромная помощь деньгами приходили регулярно. Для Кати было важно, что развод не лишил мальчика отца.
Позже на её телефон пришло сообщение:
«Кать, посмотрел ваши фотографии. Тим такой взрослый уже. И ты очень изменилась».
«Хорошее освещение и удачный ракурс», — ответила она.
«Нет, я серьёзно».
Катя перечитала эти слова. Когда-то она очень хотела, чтобы муж замечал в ней перемены. Тогда они жили всё более разными жизнями: он ходил на работу, по пятницам выпивал с друзьями и ничего не стремился менять, а она мечтала о своём деле, о собственных деньгах и путешествиях. С маленьким ребёнком на руках она ждала от него поддержки, а слышала, что вечно чем-то недовольна. Постепенно перестала спорить. Потом — ждать.
Теперь он написал:
«Я много думал о том, что ты раньше говорила. Про работу, про развитие. Я тогда считал, что ты просто ко мне придираешься. Сейчас начал понимать. Даже работу поменял».
Это оказалось неожиданно приятно. Не потому, что ей захотелось всё вернуть. Просто человек, с которым столько лет не получалось договориться, наконец её услышал.
В субботу он написал снова:
«Может, на зимних каникулах съездим втроём покататься? Тиму понравилось, да и я бы с удовольствием провёл время с вами».
И следом:
«Кать, я по тебе скучаю. Не только по тому, как мы жили. По тебе. И если ты когда-нибудь захочешь, я бы попробовал начать сначала».
Катя долго смотрела на экран.
Вот оно. Тот самый человек, который вернётся домой, — к ним с Тимуром. Она столько вечеров прислушивалась к лифту. Только представлялось ей почему-то другое лицо. А сейчас, пытаясь вообразить возвращение бывшего мужа, Катя видела завтрак на кухне, его пятничные встречи с друзьями, свои вечерние тренировки и неизбежные разговоры о том, кто заберёт Тимура из школы. Совместная поездка в горы складывалась в красивую картинку гораздо легче, чем жизнь после неё.
«Мне очень приятно, что ты это написал, — ответила она. — Давай пока не будем торопиться. А про каникулы подумаем».
«Хорошо. Я понимаю».
Катя улыбнулась и вдруг рассмеялась вслух.
— Мам, ты чего? — спросил Тимур из комнаты.
— Да так. Сама над собой.
* * *
Поздно вечером, уже лёжа в постели, Катя снова взяла телефон.
Николай спрашивал, когда она будет в Москве. Стас прислал уточнённый расчёт по поставке и приписал: «Как там мой любимый лыжник? И его мама?» Бывший муж пожелал спокойной ночи и ещё раз напомнил о зимних каникулах.
Катя ответила Стасу на вопрос о поставке, Николаю отправила поцелуй, а бывшему мужу написала, что поговорит с Тимуром о поездке. Потом положила телефон рядом.
Никто из мужчин сейчас не был с ней. Но и одинокой она себя не чувствовала.
За окном поднялся ветер. Он раскачивал голые ветки и тихо шуршал под подоконником. Катя вспомнила Кипр, свой жёлтый сарафан и мужчину с бокалом белого вина, который предложил их сфотографировать. Сколько всего случилось с тех пор.
Из соседней комнаты донеслось:
— Ма-а-ам!
— Что?
— Ничего! Я сам!
Она улыбнулась и выключила свет.
Завтра можно было поспать подольше. Утром она позовёт Тимура, и он, сонный, с помятым лицом, заберётся к ней под одеяло. А обо всём остальном можно будет подумать после завтрака.